льской церкви, под липами. Рядом с нею лег бы и он. Его придавил бы камень, сделанный по его чертежу. А где ляжет он теперь? В какую землю? Ведь, сын и креста не поставит. Стоит вот, глядит, может быть, ждет его смертного часа. Старик взметывается и хрипит ну, чего стоишь? Что ты? Стоишь, говорю, чего? Не волнуйся, лежи. Да не могу же я лежать. Почему? А потому, что не знаю, что у тебя на уме. »»»»»
Ведь позорю я твою коммунистическую честь? Раньше была дворянская, офицерская честь, а теперь ваша, коммунистическая. Как же отец дворянин, помещик. Записано же это, небось, в анкетах? Или соврал? Вам можно. Иного шельмеца так зовут, что и не выговоришь, а у вас он григорьев, иванов. Ладно, отец. Ну, неправда? Мешаю же? Бред это, отец. А я знаю, что у вас правда, что бред? Ну, только ты не тревожься я скоро уберусь. Тошно мне в вашем проклятом ветре. »»»»»
На этом свиданье и оборвалось тогда. И вот теперь, через 16 лет, каждый раз, когда ворчал старик, вениамин ждал напоминания об этом тюремном свидании. Помнишь, мол? Теперь вы у власти, а нет у вас голода, несправедливости, тюрем? Но старик не поминал. Не забыл, не мог забыть, знал, что это самое жгучее, но не напоминал. Это вызывало нежность к нему, и много надо было сил, чтоб сдержать ее. Ведь, старик припадет, обнимет, будет капать из мешков под глазами капельками, проклинать ветер, стряхивающий его с жизни. »»»»»
Ты на каторге переводов от меня не принимал, а я живу у тебя приживалом. Ну, недолго уж. И я после футболки с экволайзером купить смирным буду. Это вот только меня тревожит дед. Каждую ночь приходит. Ты до старости не доживешь. У таких старости не бывает. Золою разлетишься в чортовом ветре. »»»»»
И что скажет ему вениамин? Ничего, мол, отец пусть голод и холод, пусть разруха, тюрьмы, но перемещены значение и смысл всех понятий и вещей. Перемещены навсегда. Никакие силы не поставят их на прежнее место. Разве старик поймет? А иных слов нет. Все иные слова в устах вениамина ложь. Во сне к старику пришел дед. В халате, с трубкой, ласковый. Зашевелил влажными от улыбки усами, и из под них потекли налитые суеверием слова чужую землю надо освящать родной землею. »»»»»
Ну, о тебе напишут. Небось, этим и живешь? В истории, мол, буду? Я мог бы попасть в эту историю лет пятьдесят тому назад. И у заказать клевую футболку были прикольная футболка купить южный парк отдать землю, опроститься. А я не захотел. Вы, нынешние, не поймете. »»»»»
А то зачахнет, обеднеет и вымрет род. Земля мстит за измену, хлеб кровь ее, и мы сосем, сосем. Тем и живы. Только пуповины не видно. Но она есть. Старик знал, что это снится, привык уже, но чувствовал себя молодым и лепетал в дедовские глаза да, да. Я помню, хорошо. Вот, вот. »»»»»
Дворянин я, а это. Слова старика налиты спесью, тьмою. Вениамин ощущал их слепыми и липкими. Виделись футболки с интернет магазинов не имение, поля и леса, а две клетки в тюремной комнате свиданий. В одной из них стоял этот старик, отец, тогда моложавый, крепкий. А в другой он, вениамин. В пустоте, между решетками, окном и надзирателем, бились звуки голоса старика. Вениамин глядел в сторону. Старик горячился. »»»»»
Хоть крохотку, а носи с собою, чтоб чужую освятить, чтоб в гроб лечь с нею. Помни это, помни. Дед был добр в эту ночь не заставил клясться. Похлопал по плечу и разбудил. В углу, из за ширмы, в потолок упирался зеленый от абажура шалаш света. Перо скрипяще бегало по бумаге. Пишет подумал старик, и спину его проняло холодком дед приходит с того света с земляным заветом, хлопочет о крепости и силе рода, а вениамин, сын его, днем и ночью рвет и топчет завет и все родовое. »»»»»